Психолог-психоаналитик в Санкт-Петербурге

8 (921) 376-18-25

Уилфред Бион. "Опыт в группах". Часть 3 (1961)

13.04.2017

Источник: W.R.Bion. "Experiences in Groups", part 3, 1961, p.59-75

Перевод Вячеслава Юшина

Уилфред Бион. Опыт в группах

В предыдущих разделах я объяснял вклад, сделанный мной в группе. Я говорил, что эмоциональная ситуация почти всегда напряженная и запутанная, поэтому психиатру, который обязательно должен быть частью группы, нелегко рассказать о том, что происходит. Распространено чувство разочарования, скуки, и часто облегчение приносят только вспышки раздражения между членами группы. Когда интерпретация, которую я даю, разъясняет ситуацию, которая была неясной в течение нескольких недель, немедленно следует следующий период неясности, который длится так же долго.

Я исследую эту запутанную ситуацию, рассматривая, какое в данный момент положение я занимаю в эмоциях группы, и мне нравится наблюдать, по крайней мере для собственного удовольствия, тот стиль лидерства, которое другие осуществляют в группе. Я предположил, что это помогает выяснить напряженность группы, предполагая существование группового менталитета. Этот термин я использую для описания того, что, по моему мнению, является единодушным выражением воли группы, выражением воли, которым индивиды вносят анонимный вклад. Я озвучил, что думаю, что это явление в психической жизни группы создавало трудности для человека в достижении его целей. Моим третьим и последним, был постулат о групповой культуре, термин, который я использовал для описания тех аспектов поведения группы, которые, казалось, родились из конфликта между групповым менталитетом и желаниями индивидуума. Я дал несколько примеров в качестве иллюстрации того, что я имел в виду, и того опыта, который привел меня к выдвижению этих концепций.

При интерпретации группы я избегаю таких терминов, как групповой менталитет; используемые термины должны быть как можно более простыми и точными. Другими словами, я могу так сказать о том, что я называю групповым менталитетом: я думаю, что группа собралась вместе в течение последних пяти минут, чтобы сделать кого-то неудобным, того, кто говорит или делает что-нибудь, чтобы помочь мне дать дальнейшие интерпретации. Затем я должен описать факты, которые показали бы, как группа сделала это, и это заставило меня подумать, что группа работала вместе как одна команда, хотя я, возможно, и не смог определить, как эта командная работа была достигнута. Если бы я думал, что у меня есть некоторые доказательства того, как это было достигнуто, я бы эти доказательства предоставил.

Или я могу сказать, что, говоря о том, что я называю групповой культурой, мы сейчас ведем себя так, как будто мы равные, взрослые мужчины и женщины, вместе свободно обсуждающие проблему, терпимо относящиеся к разногласиям и не беспокоящиеся о «праве» на выражение своей точки зрения.

Или, говоря об индивиде, я могу сказать: у мистера X возникли трудности, потому что он хочет разобраться со своей проблемой, но чувствует, что у него будут проблемы с остальной группой, если он будет упорствовать в своей попытке.

Я привел этот последний пример, чтобы показать, что ситуацию можно было бы описать в терминах группового менталитета, как и в первом примере. Это само по себе не вопрос важности, но психиатр должен решить, какое описание лучше всего прояснит ситуацию для него, и затем, какими словами он должен описать это для группы.

Я не буду тратить больше времени на то, как должны быть сформулированы интерпретации; это важно, но я не думаю, что это легко может быть передано в книге. Поэтому я предполагаю, что читатель понимает, что ситуация должна быть описана в конкретных терминах и в информации, данной как можно полнее и точнее, без упоминания теоретических концепций, на которых основывались собственные взгляды психиатра.

Каким образом использование этих трех концепций, группового менталитета, групповой культуры и индивида в качестве взаимозависимых феноменов работает на практике? Не очень хорошо; я обнаружил, что группа отреагировала на это в крайне странной манере. Я смог дать интерпретации того типа, который я описал, и то и дело последующая реакция могла быть объяснена как логическое развитие из интерпретации, которую я дал, но это были сбивающие с толку исключения. Группа изменилась так, что оставила меня в затруднительном положении и не смогла использовать мои теории в тех случаях, в которых я предлагал их использовать. Либо я чувствовал, что они неприменимы, либо, наоборот, они освещали какой-то аспект ситуации, который не имел никакого значения.

Мне хотелось бы привести конкретные примеры, но я не могу записать то, что было сказано на самом деле, и в любом случае то, что пробило дыры в моих теориях, - это не слова, а эмоции, сопровождающие их. Поэтому я прибегаю к откровенно субъективному рассказу.

Я сказал, что эффект интерпретации был неустойчивым; однако спустя какое-то время я подумал, что некоторые модели поведения повторяются и, в частности, это происходит так: два члена группы будут вовлечены в дискуссию; иногда обмен между ними вряд ли мог быть описан, но было бы очевидно, что они были связаны друг с другом и что группа в целом тоже так думала. В этих случаях группа сидела с внимательным молчанием - довольно удивительное поведение в связи с непереносимостью для невротика любой деятельности, которая не сосредотачивается на его собственной проблеме. Всякий раз, когда у двух людей появляются такие отношения в группе - будь то мужчина или женщина, мужчина или мужчина, или женщина и женщина, кажется, что это базовое допущение, проводимое как группой, так и парой, и что такие отношения являются сексуальными. Как будто не может быть никакой причины для сближения двух людей, кроме секса. Группа относится терпимо к этой ситуации, и, несмотря на обмен между ними улыбками, группа, похоже, готова позволить этой паре продолжать свое взаимодействие до бесконечности. Есть исключения, но они не так многочисленны, как можно было бы представить, учитывая, что другие люди в группе имеют много того, о чем бы они хотели сказать.

Теперь ясно, что два человека в группе могут встречаться вместе для любых других целей, и не только для секса; следовательно, должен существовать значительный конфликт между желанием пары преследовать цель, которую они сознательно имеют в виду, и эмоциями, вытекающими из базового допущения, что два человека могут встречаться вместе только для одной цели и что это сексуальная цель.

Со временем пары смолкают, и, если их спросят, почему, они находят в ответ много веских причин - они не хотят  все монополизировать; они сказали все, что хотели сказать. Я не отрицаю обоснованности этих объяснений, но я хотел бы добавить еще одно, это то, что осознание того, что их контакт поочередно, то соответствует, то не соответствует базовому допущению группы, однако не согласуется с теми представлениями о том, что является надлежащим поведением на публике.

Любой, кто использовал технику исследования, которая зависит от присутствия двух людей, а психоанализ - именно такая техника, может рассматривать не только участие в исследовании одного ума другим, но и как исследование психики не только группы, но и пары. Если мое наблюдение такого базового допущения о группе верно, то неудивительно, что такое исследование, похоже, демонстрирует, что секс занимает центральное положение, а другие эмоции - являются более или менее второстепенными.

Если базовым допущением о паре является то, что они встречаются вместе в целях секса, каково базовое допущение в группе о людях, которые встречаются вместе в группе? Базовое допущение состоит в том, что люди собираются вместе как группа в целях сохранения группы. Обычно дискуссии становятся утомительными благодаря озабоченности участников об отсутствующих, как некой опасности для согласованности группы и присутствующими участниками как эффективными в своем присутствии. Любой, кто не привык к этому виду группы, с удивлением обнаружил бы, как долго группа предположительно интеллектуальных людей может продолжать обсуждать эту очень ограниченную область, как если бы обсуждение было эмоционально удовлетворительным. Не стоит беспокоиться о том, чтобы сохранить ценность группы, и, действительно, протесты о том, как группа использует свое время, или о любой предложенной смене рода занятия, считаются не имеющими отношения к обсуждению опасного распада группы. Вне группы, а иногда и в ней, люди полагают, что то, как группа тратит свое время, может регулировать интенсивность, с которой люди хотят быть ее участниками, но в группе требуется некоторое время, прежде чем индивиды перестают подавлять в себе чувство, что приверженность к группе - это самоцель.

Мое второе замечание о том, что группа, по-видимому, знает только два метода самосохранения, борьба или бегство. Частота, с которой группа, когда она работает как группа, прибегает к одной или другой из этих двух процедур, и только этих двух процедур для решения всех ее проблем, заставили меня сначала заподозрить возможность того, что существует базовое допущение о становлении группой. Клиническое наблюдение дает столько же оснований для утверждения, что базовое допущение состоит в том, что группа встречается для борьбы-бегства, а также для того, чтобы сказать, что она собралась, чтобы сохранить группу. Последнее является удобной гипотезой для объяснения того, почему группа, которая проявляет нетерпимость к деятельности, которая не является формой борьбы-бегства, тем не менее, терпит образование пар. Воспроизведение признается равным с борьбой-бегством в сохранении группы.

Озабоченность борьбой-бегством приводит к тому, что группа игнорирует другие виды деятельности или, если она не может этого сделать, подавляет их или убегает от них. Базовое допущение в группе о группе резко конфликтует с другими мнениями о том, что группа может сделать, поскольку базовое допущение о парах противоречит другим представлениям о том, какие действия являются подходящими для пар.

Исходя из базового допущения о группах, возникает ряд вспомогательных допущений, которые имеют непосредственное значение. Человек чувствует, что в группе благополучие индивидуума является вопросом вторичного рассмотрения - группа на первом месте, в бегстве индивидуум покидает ее; первостепенная потребность в том, чтобы выжила группа, а не индивидуум.

Базовое допущение группы очень резко конфликтует с идеей группы, собравшейся вместе для творческой работы, особенно с идеей группы, собравшейся вместе, чтобы справиться с психологическими трудностями ее участников. Появляется ощущение, что благосостояние человека не имеет значения до тех пор, пока идет группа, и появляется ощущение, что любой метод борьбы с неврозом, который не борется с неврозом или не излечивает его владельца, либо отсутствует, либо прямо противоположен интересам группы; такой метод, как мой, не признается подходящим ни для одной из основных техник группы.

Мы все живем в группах и у нас достаточно опыта пребывания в них, но это в основном бессознательно. Поэтому неудивительно, что критики моих попыток использовать группы чувствуют, что группа должна быть либо недоброжелательной к человеку, либо быть способом избегать его проблем. Предполагается, что если человек как стадное животное выбирает группу, он делает это для борьбы или бегства от чего-то.

Существование такого базового допущения помогает объяснить, почему группы показывают, что я, который чувствовал себя выдающимся лидером группы, также чувствовал, что уклоняюсь от этой работы. Такое руководство, которое признается соответствующим, является руководством человека, который мобилизует группу для нападения на кого-то или, в качестве альтернативы, для того, чтобы привести ее в бегство. В этом контексте я могу упомянуть, что когда мы с доктором Рикманом попробовали провести эксперимент по лечению военных в госпитале Нортфилда, предполагалось, что либо мы пытаемся ввести войска обратно в бой, либо, наоборот, привести к сумасшествию, чтобы увильнуть от этих обязанностей. Была идея о том, что лечение рассматривалось, как сложный, но тщательно продуманный обман. Мы узнали, что лидеров, которые не сражаются, но и не убегают, не так легко понять.

Мы уже достигли этого момента: реакции на интерпретации, основанные на понятиях группового менталитета, групповой культуры и индивида, говорят о том, что мои теории неадекватны. Повторное рассмотрение выявило наличие базовых допущений об объекте парных отношений и групповых отношений. В свете этих базовых допущений я предлагаю изменить понятия группового менталитета, таким образом:

Групповой менталитет - это единодушное выражение воли группы, внесенное индивидуумом способами, о которых он не знает, и которое оказывает на него негативное влияние, когда он думает или ведет себя таким образом, который не соответствует базовым допущениям. Таким образом, это механизм взаимодействия, который предназначен для обеспечения того, чтобы жизнь группы соответствовала базовым допущениям.

Групповая культура - это функция конфликта между желаниями индивидуума и групповым менталитетом.

Из этого следует, что групповая культура всегда будет демонстрировать признаки, лежащие в основе базовых допущений. К двум базовым допущениям, которые я уже описал, необходимо добавить еще одно. Это базовое допущение о том, что группа собралась вместе для получения защиты от одного человека, от которого они зависят.

Сообщения, приведенные выше (стр. 29-40), показали группу, сбитую с толку различием между тем, что они ожидали от меня, и тем, что они действительно нашли. Было беспокойство о том, что группа должна действовать в соответствии с устоявшимися традициями, например, в рамках семинара или лекции. Хотя каждый человек понимал, что нас собирают вместе, чтобы изучать группы и их напряженность, в самой группе такая деятельность с моей стороны, по-видимому, не была понятной. Когда появился альтернативный лидер, он вскоре был отброшен, и группа вернулась к своей преданности мне, хотя также не желала признавать или принимать тот вид руководства, который я дал. Я описал это как желание группы исключить меня из своего состава. В другом похожем случае участники группы показывали мне, что предпринимаются попытки саботировать группу. В этой главе я упоминал, что группа требует, чтобы лидер выполнял функцию, для которой не было области действия, или, по крайней мере, исполнять функции, для которых я не наблюдал никаких возможностей.

Пересмотр моих теорий позволил бы мне лучше понять ситуацию, чем была до сих пор; мои разъяснения и интерпретации представляли бы большую связность (cohesion), если бы я смог связать их с концепциями, которые я только что описал.

Во-первых, попытка использовать группу в качестве семинара была направлена на то, чтобы сохранить приверженность группы к сложному и рациональному уровню поведения, подходящего для достижения целей, которые хотели бы преследовать отдельные лица; казалось, что группа понимает, что без такой попытки мой метод привел бы к навязыванию чего-то группе, что было бы помехой, а не помощью для достижения сознательных желаний индивидуума.

Эта попытка не удалась, и появилась группа, которая, согласно моей теории, подчинялась базовому допущению единства в целях борьбы или бегства.

С появлением этой группы лидерство, которое я выполнял, перестало распознаваться как лидерство. В случае противодействия саботажу, если бы я был лидером, группа ожидала, что я бы понял их приглашение признать существование врага - первое требование этой группы. Если вы можете сражаться или убегать, вы должны найти что-то, с чем можно бороться или от чего убежать.

Заместитель лидера потерпел неудачу, но в этом отношении группа была специфичной. По моему опыту большинство групп, а не только групп пациентов, находят замену, которая удовлетворяет их достаточно хорошо. Обычно это мужчина или женщина с выраженными параноидальными тенденциями; возможно, если наличие противника не сразу становится очевидным для группы, то скорее всего, группа выберет лидера, для которого он является очевидным.

Мой прошлый опыт группы показывает, что такой опыт не был несовместим с моими пересмотренными концепциями. Теперь я перейду к практическому применению этих теорий.

То, что произошло с группой, в которой я дал интерпретации, показывает, как лечение вызывало неприятные чувства у членов группы. Эффект интерпретации состоял в том, чтобы заставить участников чувствовать, что я угрожаю «хорошей» группе. Когда-то моя интерпретация зависела от замечаний мисс Y. Она слушала, что я говорил, и пропускала это мимо ушей, как будто я не говорил вообще. Несколько минут спустя, когда я дал другую интерпретацию того же рода, произошло то же самое; через несколько минут, то же самое произошло снова. Группа замолчала. В тот момент, когда мисс Y проигнорировала мою интерпретацию, я знал, что группа собралась вместе как группа; я в этом не сомневался. К концу моего третьего выступления я был уверен, что не только группа сплотилась вместе, но и сделала это, чтобы положить конец моим выступлениям. Я был уверен, что это определение получило свое воплощение в мистере Х, который не сказал ни слова за все это время. Г-н X был человеком с сильным чувством ненависти и выраженным страхом перед своей агрессивностью. Он говорил только тогда, когда группа была либо группой образования пары, либо группой, собравшейся для удовлетворения своей потребности в зависимости. В обоих типах группы, хотя он и говорил, то говорил с неуверенностью, по крайней мере, пока сам не позволил себе проявиться. Но в группе, собравшейся вместе как группа, он сидел молча, и создавал впечатление, что он глубоко удовлетворен эмоционально. По крайней мере таково было впечатление на тот момент в моей истории.

В наступившей тишине я осознал, что другой пациент в группе испытывает сильное эмоциональное удовлетворение. В некоторых отношениях он казался менее важным, чем мистер Х, бывший в действительности его подчиненным. Г-н М, так я буду называть его, сидел, пристально глядя на мистера Х. Время от времени его глаза блуждали взад и вперед по другим участникам группы, как будто он наблюдал, не желает ли кто-нибудь из них поймать его взгляд. Г-н М редко говорит о своих трудностях. Он говорит так, как будто хочет поощрить группу, показывая, что никакого вреда от их откровенности не будет; однако, если такова его цель, он должен потерпеть неудачу, ибо, конечно же, большинство перципиентов делают какой-то другой вывод из доказательств того, что его вклад в группу носит характер изысканного и тщательного выбора. В случае, когда его взгляд останавливался на каком-либо из участников, как приглашение говорить с ним, то такое его приглашение проходило незамеченным.

Мисс J начала рассказывать о некотором дискомфорте, который она испытывала в своей работе. Когда она закончила, она резко прервала пробную интерпретацию ее поведения. Затем она описала некоторые другие эпизоды, но, в конце концов, отказалась от попытки игнорировать холодную враждебность группы и замолчала, заметив, что, по ее мнению, она слишком смущена, чтобы продолжать.

Мисс H, которая попыталась вклиниться в разговор, смогла выговорить только несколько предложений, прежде чем замолчала.

После продолжительного молчания я заметил, что отдельные участники, мисс J и мисс H, в частности, пытались продолжить обращаться к группе, отчасти потому, что они чувствовали, что рассказ о своих трудностях будет полезной вещью, чтобы помочь себе и отчасти потому, что они хотели разрушить враждебные чувства в группе. Молчание, я думал, можно рассматривать как выражение враждебности группы, и как выражение понимания участников, что в этой группе никакой творческой работы не могло быть сделано.

Ситуация, которую я описал, была эмоциональной ситуацией, и ее нелегко передать с помощью слов. Именно об этом эпизоде я говорю, когда я говорю о группе, собирающейся вместе как группа. Когда группа собралась таким образом, она стала чем-то таким же реальным и частью человеческой жизни, как семья, но это ни в коем случае не то же самое, что семья. Лидер такой группы далек от того, чтобы быть отцом семьи. В некоторых особых эмоциональных состояниях, которые я опишу позже, лидер приближается к отцу, но в такой группе любой участник группы, который отображает родительские качества, вскоре обнаруживает, что у него нет ни статуса, ни обязательств или привилегий, которые обычно ассоциируются с отцом или матерью. Действительно, поскольку я, как психиатр, должен иметь родительские качества, моя собственная позиция в группе на этом этапе становится аномальной, и ожидание действует как дополнительная причина моего исключения из группы - кроме того, что мое поведение уже заставило группу объединиться против меня как врага группы. Для этого требуется, чтобы авторитет, предоставленный моей позицией психиатра, вообще держал меня в поле зрения, когда из базового допущения вытекает, что человек, чья главная забота касается благополучия личности, неуместен.

Г-ну Х не нужно было высказываться в этой группе; он был единственным в этой  группе, поскольку его чувства, которые он больше всего порицал, в частности, его деструктивная ненависть - были чувствами, которые признавались базовым допущением, что группа собралась вместе, чтобы сражаться или убегать.

Г-н М играл интересную роль и я счел нужным уделить ей пристальное внимание. Прежде чем я смог дать интерпретацию, которая была бы понятна для группы, я наблюдал выражение на его лице и порядок, в котором он призывал членов группы принять участие в разговоре. Это было так, словно кто-то смотрел немой фильм о человеке, дирижирующим оркестром: какую музыку он хотел услышать? Функция г-на М. заключалась в том, чтобы сохранить враждебность, чтобы никто не мог не замечать моего бессилия произвести какие-либо изменения в данной ситуации.

Я подробно обращал внимание на эмоциональные особенности этой ситуации. Я указывал, что люди, которые сами создавали трудности для оказания им помощи, игнорировали или замалчивали их, что попытки быть конструктивными рассматривались аналогичным образом, и что, казалось, было тонкое понимание между всеми членами группы и что мы работали вместе как команда во всем, что мы делали. Я смог показать, что различные участники группы, например, г-н М, общались с группой с помощью очень тонкой системы жестов. Я добавил, что, возможно, существуют еще и другие средства связи, которые еще не были признаны нами, потому что наши способности к наблюдению были все еще очень ограниченными.

Не совсем корректно говорить, что мои интерпретации игнорировались. Происходило что-то такое, что заставляло меня чувствовать, что нечто из того, что я сказал, принималось, но если смотреть со стороны, то я как будто был отрезан от остальной группы звуконепроницаемым стеклом. Разумеется, мои интерпретации не приводили к изменениям в поведении группы, которая не отвечала на мои вопросы в течение 30 минут, пока не настало время заканчивать. Как мог себе представить читатель, я должен был спросить себя, почему не было ответа. Виноватыми снова могут оказаться теории, или, наоборот, мои интерпретации были неверными. На самом деле, я чувствовал, что имею дело с ситуацией, аналогичной той, которая происходит в психоанализе, когда отсутствие у пациента реакции раскрывается на последующей сессии его явной предвзятостью.

Так случилось и на самом деле. На следующей встрече группа была тем, что я описал, поскольку группа встретилась для спаривания. Тем не менее я предпочел бы не приводить описание этой группы дальше, но вместо этого описать случай в другой группе, который лучше послужил бы разъяснением перехода от одной групповой культуры к другой. Похоже, что в приведенном примере интерпретации кажутся эффективными в промежутке между встречами. Я хочу сейчас описать сеанс, в котором действительно происходило изменение. Я выберу случай, когда перемена произошла в группе борьбы-бегства.

Эта группа часто находилась в состоянии борьбы-бегства. В этом случае групповая культура оказалась крайне утомительной для ряда участников в группе, и в какой-то момент один участник начал разговор с самим собой. Было бы несправедливым сказать, что это было бессмысленно, потому что у него было достаточно материала, требовавшего ответа. После нескольких фраз он прервался, словно понимал, что он был на пределе своих возможностей в искусстве говорить ни о чем, и не пожелал продолжать до того момента, когда это стало бы слишком уж очевидным. За ним последовала женщина, делающая то же самое. Оба участника вели себя так, как будто они были удовлетворены успехом своего предприятия. Каждый из них, в свою очередь, повторил процедуру с двумя другими участниками группы. В этот момент другие пытались разговаривать во многом так же, как эти первопроходцы, но было заметно, что разговоры перестали быть бессмысленными.

Если бы я наблюдал такое поведение в психоанализе, я склонен был бы думать, что пациент хотел обрести уверенность, установив то, что он чувствовал, как дружеский контакт с самим собой, и никоим образом не говоря о природе той тревоги, от которой он хотел избавиться.

В групповой ситуации можно было бы сделать ту же самую интерпретацию, но если бы это поведение было точно привязано к эмоциям того времени и места, тогда интерпретация должна была быть той, которая придавала должный вес тем социальным функциям, с которые выступали участники. Соответственно, я интерпретировал их поведение как манипулирование группой; они пытались вырваться из культуры борьбы и бегства, установив парные отношений. В качестве первого шага в этой процедуре они связались со мной, потому что опыт показал им, что я, вероятно, менее эмоционально вовлечен в ситуацию в группе, чтобы не реагировать на нее. Это был всего лишь шаг, чтобы сделать то же самое с другими участниками группы, и с этого момента прошло всего лишь несколько минут до того, как группа перешла в группу, которая была собрана для целей образования пары. Как только это случилось, снова стало возможным обсуждение индивидуальных проблем.

Я сказал, что хотел бы привести этот пример, чтобы проиллюстрировать происходящее изменение, но я хотел бы продолжить этот эпизод, чтобы показать, что происходит с людьми, когда группа переходит из одной групповой культуры в другую и обратно.

Как я уже сказал, эта группа страдала от разочарований в попытках жить в культуре борьбы-бегства. Некоторое время группа образования пары, казалось, давала долгожданное облегчение, но вскоре выяснилось, что у этой группы тоже есть свои недостатки. Во-первых, моя собственная роль не могла быть удовлетворительно реализована. В группе базовое допущение борьбы-бегства затрудняло для индивидуумов уделять много внимания тому, что я сказал или сделал. В группе базовое допущение образования пары затрудняло для любого человека поддерживать разговор с друг другом. Это затрудняло разговор для любой пары, но своеобразное положение, занимаемое психотерапевтом, усугубляет эту трудность. Те, кто знаком с психоаналитической теорией, поймут, какие трудности возникают с продолжением такого разговора.

Я упомянул, что в культуре борьбы-бегства реакции группы мобилизуют в проявлениях индивидуума их параноидальные тенденции. Аналогичные эффекты получаются, когда группа переходит в другие культуры. Как только вы осознаете изменения групповой культуры с одним базовым допущением в групповую культуру с другим базовым допущением, становится возможным использовать эти изменения для клинического наблюдения, во многом так же, как ученые в других областях могут использовать изменения длины волны для получения различных фотографических изображений объекта, который они хотят изучить.

В двух групповых культурах, о которых я упоминал до сих пор, создаются трудности для психиатра, потому что его работа не вписывается в то, что требуется от лидера группы базового допущения. Это делает группу неподготовленной, чтобы принять тот вклад, который делает терапевт. Терапевт, испытывающий недостаток ответа от группы, должен, я думаю, иметь это ввиду как фактор, который вносит свою долю в другие факторы, влияющие на такой отказ. Если терапевт подозревает, что его высокое мнение о себе разделяет группа, он должен спросить себя, стало ли его лидерство соответствовать тому, что было обусловлено базовым допущением группы.

Теперь я хочу рассмотреть состояние, которое я описал как «зависимую» групповую культуру.

Базовое допущение в этой групповой культуре, по-видимому, таково, что существует некий внешний объект, функция которого - обеспечивать безопасность незрелому организму. Это означает, что один человек всегда воспринимается как находящийся в таком положении, чтобы обеспечивать нужды группы, а остальные - в таком положении, когда эти нужды им обеспечиваются. Когда группа входит в эту культуру и устанавливает ее как альтернативу какой бы то ни было одной из двух других культур, которые она знает по опыту, она испытывает такое же облегчение, которое я уже описал в переходе из группы борьбы-бегства к группе образования пары. По мере становления такой культуры индивидуумы снова начинают испытывать дискомфорт. Одним довольно частым явлением является появление чувства вины за жадность. Минутное размышление покажет, что это может вполне ожидаемо. Культура борьбы-бегства или культура группы, встречающейся для образования пары, не представляют собой, насколько это возможно, пережитки отношения, выходящего за рамки собственных терминов, хотя можно было бы считать их примитивными формами группы. Но группа, предназначенная для установления состояния зависимости, означает, что человек жадничает в требовании большего, чем разумный срок родительской опеки. В этой группе существует довольно резкое столкновение между базовым допущением и потребностями личности как взрослого индивида. В двух других групповых культурах столкновение происходит между базовым допущением о том, что требуется от человека как взрослого, и тем, что человек, как взрослый, чувствует себя готовым дать другим. В этой культуре гораздо больше ощущается чувство, что психиатр - это какой-то родитель, и с этим приходят осложнения и трудности, которые можно было бы ожидать. Недовольство тем, что индивидуум находится в зависимом положении, столь же явно, как облегчение от такого положения. Сексуальные затруднения отличаются от проявлений в группе образования пары. Гнев и ревность более легко выражаются, но не имеют массивного характера и не вызывают опасения, что они создают группу борьбы-бегства. Это, конечно, из-за базового допущения, что существует кто-то, кто должен предвидеть, что никакие неблагоприятные события не последуют за безответственностью индивидуумов. Ненависть в группе борьбы-бегства не приносит успокоения, поскольку лидер чувствует существование этих и родственных им эмоции. Хотя есть облегчение, потому что чувства можно выразить с большей свободой, и существует конфликт между желанием сделать это и желанием быть зрелым.

Когда я говорил о группе, которая хотела видеть сессию в качестве семинара, я сказал, что одной из причин этого является бессознательный страх, что, если группа не будет привязана к зрелой структуре, будет просто навязывание видов группы, которые я описал, и очевидные цели лиц, вступивших в группу, будут сорваны, а не направлены для объединения группы. Этот импульс выражается в терапевтической группе в самом факте называния её терапевтической группой. Кажется настолько рациональным, что мы должны думать о ней как о терапевтической группе, и что мы должны предположить, что психиатр является лидером, и что мы должны говорить только о невротических заболеваниях, и что не может быть замечено, что, думая таким образом, и поступая соответствующим образом, мы пытаемся привязать группу к тому способу поведения, который будет препятствовать навязыванию тех видов групп, которых опасаются. 

Перевод Вячеслава Юшина



Просмотров: 1781
Комментарии
13.04.2017 21:37
Имя: Владимир
Большое спасибо за публикации Биона!
Ответить
Оставьте комментарий
Имя*:
Подписаться на комментарии (впишите e-mail):

Введите код с картинки:
* — Поля, обязательные для заполнения